Powered by Invision Power Board
Здравствуйте Гость ( Вход | Регистрация ) Выслать повторно письмо для активации

  Reply to this topicStart new topicStart Poll

> [Пересказ][рассказы] Истории Рабов Тьмы, Battletome - Slaves To Darkness
Serpen
Отправлено: Янв 12 2020, 14:22
Quote Post


Активный пользователь
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Пользователь №: 124
Регистрация: 27-Июля 19
Статус: Offline

Репутация: 16




Боевой фолиант Хаоса
Истории Рабов Тьмы


За авторством Аарона Демски-Боудена

Зигмар - ложный Бог.
Где был Зигмар, когда тьма обрушилась на всё творение? Где был Зигмар, когда реальность разорвалась и демоны резвились на руинах народов? Когда врата Азира запечатались, это был не малодушный Бог-король, кто предложил спасение оставшимся. Только благодаря тому, что они посвятили свои души Хаосу, обитатели Владений смертных пережили начавшуюся эру ужаса.
От плато Пламенного шрама в Акши, до населённых призраками Проклятых земель Шайиша, рабы Тьмы владычествуют над всеми землями. Через ритуальные бойни те мужчины и женщины стремятся возвыситься на Пути к славе. В конце того коварного пути смерти и безумия лежат награды, что невозможно представить разумом - для тех, кто достаточно силён, чтобы потребовать их.
Пока подземные толчки некротрясения Нагаша пронизывают реальность, Рабы тьмы собираются на войну, охваченные целеустремлённостью, что не видывали века. Закованные в броню воины и варварские племена тысячами сталкиваются в смертельных схватках. Дрожит земля под поступью латной рыцарской конницы и грохотом колёс грубых колесниц. Из тёмных пещер выбираются перекрученные чудовища, зловонное дыхание застывает в воздухе, пока они выискивают добычу.
Возглавляют эти нечестивые орды Чемпионы Хаоса. Могучий ли воин, злобный колдун или тёмный повелитель демонов - их адская мощь и тёмные благословения делают их достойными соперниками для любых небесных марионеток Зигмара или бессмертных сторонников Нагаша. А над всеми возвышается величайший чемпион из всех - Архаон Всеизбранный, Возвышенный Великий Маршал Апокалипсиса. По его воле души всех, кто противостоит силам Хаоса, будут кричащими приволочены к тронам богов.
Смертные владения принадлежат Хаосу. Так это было. И так пребудет вовеки.




Рыцарь пятого круга

Варанья гвардия - это кошмарные легенды из полных ужаса летописей Смертных владений. Каждый из них является владыкой проклятых, уполномоченным богами и приведённым к присяге пред престолом самого Всеизбранного. Их дорога к славе неизбежно длинна и пропитана кровью. И там, где ступают они, нет врагов, кто мог бы выстоять против них.

Многие дары Богоклинка

Разорители - завоеватели, все до одного, и их огромные орды были проклятием Смертных владений. Возглавляющие мародёрствующие армии чемпионы сохраняют своё положение с помощью тёмной харизмы и жестокого мастерства, но для тех, кто добивается благосклонности богов Хаоса, смерть далеко не самый мрачный конец…

Вес жертвы

Кровавые маги и провидцы с тёмным сердцем, Каббалисты разменивают жизни своих последователей, ради более полного овладения тайным знанием. Эти падшие колдуны обладают огромной магической мошью, но они постоянно должны бороться с душевным голодом богов - поскольку эти ненасытные существа требуют от своих последователей всё более и более высокой платы.

Отголоски Вечности

Князья-демоны - бессмертные чемпионы Тёмных богов, продавшие душу за власть и вечность войны. И всё же каждый когда-то был смертным, достигшим вершины Пути к славе - и каждый определяется разрушительными деяниями своих прошлых жизней…
Top
Serpen
Отправлено: Янв 12 2020, 14:28
Quote Post


Активный пользователь
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Пользователь №: 124
Регистрация: 27-Июля 19
Статус: Offline

Репутация: 16




KNIGHT OF THE FIFTH CIRCLE

Словарик: speckled gryphak - крапчатый грифак
javik - явик
ulayak greatstag - великий олень улайяк
atlatl - атлатль
kin-band - отряд семьи \ семейный отряд \ родовая банда \ банда родичей \ семья
gravewalker - вышедший-из-могилы
spear-dancers - танцоры-с-копьями
Artauroth - Артарот (вот тут не очень понятно, то ли это имя псевдоконя, то ли - название)

РЫЦАРЬ ПЯТОГО КРУГА


Он - ребёнок, слишком молодой для войны, но достаточно взрослый, чтобы охотиться.
Его первое убийство было совершено с помощью камня пращи, пробившего крыло крапчатого грифака. Его отец показывает ему, как сохранить мясо птицы в засоленных полосках для последующего долгого путешествия по равнинам, а шаман учит его, как истолочь кости в порошок, а затем вдыхать его, чтобы вызвать опьяняющие видения. Перья зверя, сине-голубые и золотые, он отдаёт своей матери на головной убор. Несъедобные когти зверя вплетены в его первое ожерелье.
На следующее утро, с первыми лучами рассвета, после того, как он очнулся от вызывающих конвульсии грёз, вызванных истолчёнными костями зверя, наступает момент, которым он гордится больше всего. Его сестра, её кожа покрыта перьями племенных танцоров-с-копьями, вайдой наносит на него окраску охотника, отмечая его как кормильца родного клана.

Проходят годы. Он молодой охотник на границе возмужания. Его лицо служит отражением оного - изображения убийцы зверей, а не людей украшают его. В этом есть честь. Большая честь. Но нет славы. А, как и многие юноши его племени, он нуждается в первом, и жаждет второго. Честь - это необходимость, то, в чём он нуждается. Но слава? Слава - это то, к чему надо стремиться. Чтобы убивать. Чтобы умереть.
Он движется по бескрайнему лесу, его шаги оставляют почти незаметные следы на покрытой пеплом почве, его обнажённые плечи ни разу не касаются голых и сухих ветвей. Он представляет себе, будто он безмолвный призрак, но не как те измученные призраки неспящих мертвецов, но по-настоящему тихий, издающий не больше звуков, чем тень. В одной руке он держит копьё с наконечником из красной бронзы, в другой - ножны из крапчатой шкуры явика, туго завязанной и обёрнутой вокруг двух запасных дротиков.
Три броска. Если он не сможет убить свою жертву за три броска, у него не останется ничего, кроме ножа из побитой бронзы, и тогда пусть ему поможет Бог-стервятник и его смекалка.
Катастрофа обрушилась на отряд его семьи, и это привело его к падению в проклятье. Была принесена клятва, кровью, слюной и огнём, что он не вернётся, не увидев, что она исполнена. Он уже пожалел, что оставил лошадь, но у неё была пора течки, что делало её беспокойной и капризной. Сегодня вечером же он должен охотиться в тишине, поэтому он шёл пешком, один в мёртвом лесу.
Он видит свою добычу, прежде чем она замечает его. Создание сгорбилось по-звериному, пожирая сырую плоть из горла великого оленя улайяка. Изогнутые рога подрагивают от движений осквернённого трупа, их кончики взбивают безжизненную землю. Из его открытых ран не поднимается пар даже в эту морозную ночь. Он уже был мёртвым, однако пожирающее его существо не заботит тот факт, что оно пожирает порченое мясо.
Охотник подходит ближе, чувствуя озноб на коже, не имеющий ничего общего с холодом ночного воздуха. Пот драгоценными камнями выступает на лбу, каждая капля, словно алмаз, угрожает отразить лунный свет. Однако добыча спиной к нему. Охотник был осторожен, словно призрак, обходя свою жертву.
Теперь он готовится, вкладывая свой дротик в кость атлатля, чтобы швырнуть его с гораздо большей скоростью и силой. Копьём он может пронзить коня на бегу, поразив его в бок. С атлатлем же он может прикончить жеребца за один удар сердца.
Охотник делает свой бросок. Как только копьё устремляется к жертве, он уже знает, что его бросок идеален. Он едва может различить его полёт: миг - дротик вылетает, а уже в следующее мгновение - пронзает жертву, высовываясь спереди из её горла.
Идеальный бросок. Смертельный. У воина, пронзённого таким броском, не было времени даже чтобы пробулькать последние слова - он был бы уже мёртв, лишившись голосовых связок, дыхания и крови, приливающей к мозгу.
Теперь жертва мертва, пронзена и распростёрта над своим хладным пиром. Страх охотника сменяется гордостью. Это, вне всякого сомнения, был бросок всей его юной жизни.
Он начинает бормотать молитву Богу-стервятнику, когда его жертва поднимается на ноги. Молитва постепенно становится сперва шёпотом, а позже и вовсе замирает в тишине. Скрипят бескровные сухожилия, когда жертва поворачивает голову на пронзённой шее.
Шок крадёт у охотника изящество и выверенность движений. Он вытаскивает запасные копья, готовя дротик к броску скорее в панике, чем в спешке. А добыча уж идёт за ним, спотыкаясь, ковыляя по промёрзшей земле, и в этот момент она перестаёт быть им, а становится ею. Хуже того, она перестаёт быть добычей, а становится тем, кого он когда-то знал. Кого он знает.
С его губ срывается имя его матери. Если мёртвая тварь и помнит его, то не показывает виду. Её гниющие чувства безошибочно отыскивают его. Незрячие глаза точно видят, где он стоит. Бог мёртвых благословляет тех, кого возвращает - это урок, который охотнику рассказывали множество раз у костров племени, и теперь он, наконец, познаёт истину тех слов.
Его второй бросок летит почти столь же идеально, как и первый. Дротик поражает её прямо в сердце, ломая рёбра с хрустом сухих веток, однако что до подобной раны созданию из хладной кости и проклятого мяса.
Он делает свой третий бросок и Судьба - или ублюдочный отпрыск Судьбы, Удача - наконец на его стороне. Дротик пронзает глаз вышедшей-из-могилы с силой достаточной, чтобы отбросить её, и охотник сбивает оступившееся создание на землю.
Руки, которые были мертвы уже несколько дней, тянутся к его лицу. Он закрывает глаза, чтобы она не могла выцарапать их, а затем делает то, за чем пришёл, мстя за проклятие, наложенное на его семью, распиливая шею мёртвой женщины своим зазубренным ножом.
Три дня спустя охотник воссоединяется со своим племенем. Он бросает ужасный трофей к ногам вождя, танцоры-с-копьями собираются у пиршественных костров, и над отрубленной головой собственной матери он объявляет себя разрушителем проклятья, кровавым воином, больше не ребёнком.

Годы идут, и он становится больше мифом, чем человеком.
Слава завела его толь далеко, и слава же сводит его с ума. Он льёт кровь, забирает жизни, он - рыцарь Истинных богов, копьём и мечом вырезавший свою легенду в плоти врагов.
Шрамы, боль и злоба, накопленные за столетия, наполняют его.
Битва бушует вокруг него, овевая его грохотом сталкивающегося металла, мужчины и женщины кричат, чтобы сохранить истощающийся гнев.
В воздухе стоит смрад крови, обожжённого железа и выделений из тел мертвецов. Рога трубят над рукопашными схватками, заунывные и изменчивые, вдохновляя людей идти вперёд, или призывая к отступлению.
Солнце обрушивается на обе армии, равно обжаривая доспешных воинов и гурских дикарей, пока они сталкиваются, гремят, потеют, истекают кровью и умирают.
Ни что из этого не волнует рыцаря. Долгие годы он сражался в давящих друг на друга стенах щитов, рубя мечами, пока они не тупились, пронзая копьями, пока они не ломались. Те дни страха и ярости давно остались позади.
Артарот под ним встаёт на дыбы, его челюсти раздвинулись в вопле, одновременно напоминающим рёв медведя и лай пса, когда он опустил подбитые гвоздями копыта. Рыцарь чувствует радость своего упивающегося кровопролитием сотоварища, что словно физической аурой окружает зверя, но он натягивает поводья, вырывая их обоих из хаоса, отказываясь втягиваться в битву.
Даже спустя столетия бороться с этим искушением становится труднее, а не легче. Язык покалывает от жажды вкусить кровь, мускулы жжёт от неизрасходованной силы - рыцарь знает, что сотни врагов падут, стоит ему вступить в битву, но в этот день Трёхглазый король требовал от него лишь одного. Этот единственный приказ не сможет быть выполнен, если он поддастся пьянящему призыву безумия битвы.
Он очищает разум и едет дальше. Так же, как существо, на котором он едет верхом, больше не является лошадью, так и рыцарь перестал быть обычным человеком. Его лицо навсегда скрыто за медным шлемом, его плоть навеки запечатана под покрытыми рунами латами. Когда его конь ступает по земле, то земля под его копытами разъедается, будто под действием кислоты.
Уже много веков не произносил его настоящего имени. Честно говоря, рыцарь и сам забыл его. Даже союзники приветствуют его титулом - страх прививал чувство формальности даже этим варварским душам, и когда они предстают перед ним, их татуированные рты раскрываются, их из них вылетают звуки, формирующиеся в слова «Варанья гвардия».
Там… Он видит свою добычу в круговерти битвы. Там! Хохлатый дуардин, вооружённый серебряными топорами и закованный в золото - король этих жалких созданий, если вообще можно говорить, что у них есть короли. Мощные солнечные лучи-кинжалы вырываются из вбитых в плоть дуардина золотых рун. Лицо чахлого существа покраснело, когда он воззвал к мощи своих предков.
В такие мгновения рыцарь вновь превращался в охотника. Шпоры вонзились в шкуру Артарота. Конеподобное существо сломя голову прыгает вперёд, галоп плавно переходит в натиск. Всадник и конь пронзают пыль битвы, поднявшуюся на десять тысяч футов, обходя медлительную пехоту, где есть такая возможность, и пробивая себе путь - где нет.
Король дуардинов поворачивается. Эта приземистая фигура из рифлёной мускулатуры, из заплетённой в косы бороды, из кружащихся топоров - он поворачивается и видит приближающуюся смерть. Он поднимает своё оружие.
Рыцарь опускает своё копьё, нацеливая его наконечник на обречённого вождя.
Момент истины, когда он наступает, длится несколько кровопролитных мгновений. И заканчивается так же, как и все подобные ему - копьём, пронзающим доспехи, плоть и кости, поражающим сердце вражеского чемпиона.

Когда наступают сумерки, рыцарь воссоединяется с воинством. Он бросает трофей на испоганенную землю, на которой горят погребальные костры, и над отрубленной головой дуардина рыцарь пятого круга предстаёт перед военачальниками семи племён. Их война выиграна, как и обещал рыцарь. Вражеский король убит, как и поклялся рыцарь.
На рассвете следующего дня орда уносится по равнинам, спеша добраться до Архаона и великого сбора, который их ожидает. Но не вараний гвардеец возглавляет их. Исполнив свой долг, он покидает орду. Оставшись один, он дотрагивается до висящего на укрытой кольчугой шее амулета - ожерелья из потрёпанных временем когтей грифака, скребущих по броне. Теперь этот жест стал привычкой, привитой бесчисленным повторением, безэмоциональным понуждением, подобно тому, как некоторые из неупокоенных мертвецов будут возвращаться к месту их убийства. Безымянный рыцарь едет на запад, к землям, лежащим на границах королевства. Этого требует воля Архаона, ибо там он отыщет новых зверей для разделки, новые племена для привязывания и новых королей для убийства.

ПЯТЫЙ КРУГ ВАРАНЬЕЙ ГВАРДИИ
Пятый круг - Бичеватели Судьбы. Ни одна выбранная жертва не избежала их клинков. Ни скрытые твердыни, ни высочайшие бастионы, ни зачарованные врата - ничто не может служить надежным укрытием от этих смертоносных охотников. Если Архаон выбрал цель, которую надо уничтожить, Бичеватели Судьбы не вернутся к своему хозяину, пока навлекшие на себя его гнев глупцы не будут уничтожены. (Переводчик: KostodЁr)
Top
Serpen
Отправлено: Янв 12 2020, 14:32
Quote Post


Активный пользователь
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Пользователь №: 124
Регистрация: 27-Июля 19
Статус: Offline

Репутация: 16




THE MANY GIFTS OF GODBLADE

Словарик: Ravagers - Разорители
Ozrakiah - Озракия
carrion-hawks - ястребы-падальщики
the ghura berries - ягоды гура

* - спорный вариант пересказа, оригинал внизу под спойлером.

МНОГИЕ ДАРЫ БОГОКЛИНКА


Озракия всегда устраивал пир в ночь перед схваткой. Ещё истекающее кровью свиное мясо, выделяющие кислый сок фрукты, племенной эль, сгущённый укрепляющей размазнёй… Его обожатели держали его сытым, зная, что каждая дуэль принесёт им славу. Он был их знаменем. Их чемпионом. Он истреблял лучших и самых благословлённых чемпионов соперничающих племён, и пусть отряды его противников проклинали его имя, его собственный народ приветствовал Озракию, как легенду.
Но единоборство истощало человека так, как не могла никакая война. Конечно же, и война вызывала изнеможение, отнимала силы, но открытая битва была штормом хаоса, звука и эмоций. Дуэль же, несмотря на крики толпы, была странно тихой. Чтобы биться лицом к лицу с другим воином, требовалось терпение, сосредоточенность и самообладание. Безудержный гнев мог иметь место в стене щитов, где агрессия и грубая удача часто побеждали умение, но для гладиатора… Нет, голая ярость была прибежищем для отчаявшихся дураков. Чаще всего это заканчивалось тем, что они лежали на спине, уставившись в небо, с перерезанной глоткой и вспоротым животом, а их кровь окрашивала красным песок арены.
Один из первых извлечённых Озракией уроков заключался в том, с каким удовольствием ястребы-падальщики питались плотью злобных и небрежных. Он видел это с первых дней, принимал это близко к сердцу, и вскоре начал преподавать это знание своим соперникам, клинками вырезая сей урок на их плоти.
Он сделал большой глоток из своего питьевого рога из слоновой кости, смывая горечь ягод гура, которые всё ещё окрашивали его губы в чёрный цвет. Они, конечно, мерзкие на вкус, но зато ослабляли жар в крови, предотвращая головную боль от долгого солнечного света. От них, кроме того, густела слюна, впрочем, не настолько, чтобы усилить его жажду, но достаточно, чтобы полный рот слюны, выплевываемой на ладони перед дуэлью, помогал сохранить их сухими от пота. Хорошая хватка на рукоятях клинков была ещё одним ключом к выживанию: Озракия видел куда больше одного ветерана, который встретил смерть только потому, что был обезоружён хитрым противником.
Подобные уловки отличали его от многих братьев и сестёр гладиаторов. Да, он был силён, но многие могли похвастаться голой силой. Озракия же соединил свою силу с чувством осторожной хитрости
Именно поэтому он был покрыт рунами благосклонности богов, поэтому его тело наполнилось их благословениями, и поэтому же все его соперники отправились на погребальный костёр.
- Ещё эля! - крикнул он ближайшей рабыне. Его тёмные глаза следили за её точёными бёдрами, пока она исполняла его повеление, и он сверкнул зубами в улыбке победителя.
Хорошо быть легендой.

Зверь взрыкнул, требуя больше. Больше пойла, больше грязи, больше костей, потрохов и кишок, которые бросали ему его хозяева.
- Богоклинок голоден! - закричал один из тюремщиков зверя, вызывая хор издевок.
Зверь смотрит на насмешников, его бесчисленные глаза на семи различных лицах наполнены кровью и полыхают надменностью. Семь клыкастых пастей произносят бессловесную клятву праведной ненависти, каждая не в такт и наслаиваясь на другие. Когти - много, очень много когтей - сжимаются и разжимаются, напрягаются и скручиваются.
Цепей, привязывающих зверя к столбу недостаточно, и потому некоторые из его хозяев держат копья, направленные в его сторону, особенно, когда он насыщается.
В прошлом, шаманы говорили своим сородичам, что у зверя нет ничего, напоминающего разумные мысли. Вместо разума им движет инстинкт, и там, где должно быть понимание, есть только эмоции. Он голоден, ему больно, он убивает, он кормится. Это создание сделано из желаний столь простых и жестоких, что они затмевают любую человеческую дикость. И теперь он стонет множеством пастей, рыча от голода.
Приводится жертва, подталкиваемая теми же копьями. Пленница протестует, как и всегда, настаивая на том, что её преступления - ничто, что она невиновна в грехах, в которых её прокляли. Однако её пленители знают, что она - вор и убийца, и это станет её судьбой, даже если это и не самое большое из её преступлений. Она клянётся, что будет полезна в завтрашней битве, но это самая грустная шутка из всех: клану Вороньего плача вряд ли нужна сомнительная верность единственного лживого убийцы. Их победа будет заслужена железом и честью, кровью и славой. А не с помощью хныкающих заключённых, слишком слабых, чтобы их преступления сошли им с рук.
Они бросили её в яму, после чего тысячи глоток исторгли яростный рёв.
Происходит схватка, как это было всегда, и, как и всегда, всё кончается за мгновения.
Убийца замолкает.
И Богоклинок кормится.

Битва начинается на рассвете следующего дня, с первыми лучами солнца, ставшими сигналом. Гудящий зов боевых клановых рогов разрезает предрассветную тишину, и над землёй раздаётся гром. Нет, на сей раз это не глухой гром таинственных бурь Зигмара, а гораздо более сладкий, гораздо более святой звук - тектонический шаг тысяч племён. Миллионы топорщиков и смертоносных меченосцев во главе со своими чемпионами несутся в атаку под знамёнами своих богов.
Богоклинок сражается в самом сердце битвы. Существо представляет собой шторм изогнутых когтей, что хватают, потрошат и режут. Он врывается в город с первой волной, карабкаясь по разрушенным стенам и визжа на защитников, слишком смелых, или слишком тупых, чтобы убежать.
Вокруг его колоссальной туши атакует орда, заглушая все остальные звуки своими воинственными кличами. Их так много, что это не поток потного, вонючего человечества, а целый океан, затопляющий улицы разрушенного города.
С неба падают ангелы с крыльями из обжигающего света, сбитые меткими бросками дротиков и чарами извращённой дымной магии. Богоклинок убивает нескольких варваров, оказавшихся неподалёку, движимый неутолимой жаждой, отбрасывая их от тела одного из поверженных крылатых сыновей Зигмара. Зверь отдирает конечности воина с той же беззаботной лёгкостью, с коей ребёнок отрывает лапки насекомому. Он пытается сожрать останки, но в итого остаётся лишь с окровавленной, почерневшей пастью, опалённой вспышкой молнии.
У них нет крови, которую можно было бы выпить. Нет мяса, чтобы сожрать. Одно это выводит существо на новый уровень всепоглощающей, разочарованной ярости.

Битва заканчивается, когда город занимается огнём. Великие иконы поднимаются к небесам, вылепленные из тел убитых, чтобы создать священные символы богов. Рабы образуют караваны, повинуясь злобным выкрикам варваров.
Богоклинок стоит на площади из битого мрамора, страдающий, голодный, ревущий.
- Ярмо для отродья! - плачут, смеются и кричат его соплеменники. Они не перестают хохотать, даже когда их сородичи умирают в когтях Богоклинка. Теперь это игра, дикая игра, в которой славу обретают те, кому удастся заковать зверя.
Даже уже связанный, Богоклинок не прекращает буйствовать. Он машет когтями, которые не могут добраться до его мучителей. Он пытается разгрызть свои цепи, ломая клыки, лишь для того, чтобы они выросли вновь с новым рассветом. Он бьётся о каменную колонну, оставляя следы чего-то, что сложно назвать кровью.
Наконец, умиротворённый колдовством шаманов и дурманящим мясом, зверь погружается в сон. Он дремлет, погружённый в свои грёзы, дёргаясь во сне, как и любой обычный зверь, хотя похитители знают, что это не что иное, как напряжение мышц, отвечающее вспышкам порченых эмоций.
Отродье Хаоса не может думать. Оно не может помнить, кем было когда-то.
Все это знают.
И поэтому, само собой, Богоклинок не может видеть сны.

Озракия провёл рукой по лбу, прежде чем он пот мог попасть ему в глаза. Толпа стонет и ревёт, давя на его чувства, как-то приливно, неизбежно. Для него это так же знакомо, как ощущение топоров в руках, и так же приятно, как солнечный свет на обнажённой, покрытой рунами коже.
Временами арена была жестокой любовницей, щедрой лишь на шрамы. Но боги? Они вознаграждали тех, кто вызывал у них удовольствие. Озракия не был человеком, что скрывал дарованное богами, и с гордостью демонстрировал изменения, произведённые с ним Пантеоном. Серповидные шипы, что выступали из позвоночника. Костяные кинжалы, торчащие из локтей. Уплотнение его плоти во что-то, напоминающее чешую ящерицы, пятна тёмной звериной шкуры, о которые, будучи небрежным, можно было обломать даже лучшие клинки.
Он возвышается над своими врагами. Надо всеми. Чистая физическая мощь, на которую он был способен, всегда вызывало шёпот гордыни, слышимый где-то на самом краю его чувств: подспудная сила для каждого вдоха, который он делал, для каждого удара сердца.*
Озракия переступил через тело последнего побеждённого им дурака и подыграл наблюдавшим племенам, поднимая свои топоры и скрещивая их над головой, так что они вспыхнули, поймав лучи слепящего солнца. Кровь текла по его лицу, капая с побитой стали. Члены кланов взревели, приветствуя его.
Другое племя расступилось, выпуская ещё одного человека, гибкого, как змея и вооружённого полупикой. Озракия принюхался, уловив запах едкой слизи ящерицы, покрывающей наконечник, а затем увидел, как она блестит в свете полуденного, изжаривающего светила.
Ещё один ублюдок с отравленным оружием. Что ж, быть посему.
Озракия сплюнул в песок, показывая, что думает о шансах своего нового противника.
- Ты слышишь? - спросил он приближающегося племенного воина. Он даже развёл руки, указывая топорами на толпу, цветастым жестом подчёркивая свои слова. - Слышишь, как наши люди жаждут твоей крови?
Ответ новичка не имел никакого значения. Озракия пропустил его мимо ушей. Он позволил обречённому человеку высказаться, а затем двинулся вперёд с низко опущенными топорами, пока тысячи наблюдающих воинов читали по губам его всем известную клятву.
- Я - Озракия, Богоклинок клана Вороний плач, и я обещаю Пантеону твою смерть.
Этот дурак умрёт, а за ним следующий, и следующий и любой, кто осмелится выйти за ними.
Какие дары, какие благословения даруют ему боги?
Как высоко он сможет однажды подняться?

[Показать/Скрыть]
* - He towered above his foes. All of them. The sheer physicality he was capable of left pride forever whispering at the edge of his senses: an undercurrent to every breath he drew in, and to each beat of his heart.
Top
Serpen
Отправлено: Янв 12 2020, 14:35
Quote Post


Активный пользователь
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Пользователь №: 124
Регистрация: 27-Июля 19
Статус: Offline

Репутация: 16




THE WEIGHT OF SACRIFICE

Словарик: Arjah - Арья
Nagarah - Нагарах
God-speaker - говорящий-с-богами
hexweavers - ткачи наговоров
weaving - плетение
Endless - бесконечные /заклинания/

ВЕС ЖЕРТВЫ


Когда племена говорили об Арье, они приветствовали его победы. Они хвалились его мудростью, его проницательностью, его колдовскими подвигами. Но, прежде всего, они превозносили его за остроту пророчеств. Кто ещё мог лучше прочесть «что было бы» в ряби на луже крови, вызванной воткнутым в неё кинжалом? Кто ещё мог столь ясно ощущать мотки Судьбы, ковыряясь в лабиринте потрохов животного?
Долгие годы он служил говорящим-с-богами для племенных вождей и королев войны, давая им совет, когда они просили его, используя свою магию на войне, когда они требовали сего, и предавая их смерти, когда он решал, что под руководством нового лидера племя достигнет больших высот.
С тех пор, как владения раскололись, извергнув воняющий могилой порченый шёпот Бога смерти, этот леденящий запах проникал во многие его заклинания. С раздражением, заставлявшим его недовольно кривить губы, Арья начал брать всё более активную роль в направлении своего клана в битвах. Теперь они реже проливали на землю кровь ради безыскусной славы - всё чаще и чаще он повелевал клановым вождям помнить, что были и другие пути к славе. Он вливал им в уши обещания силы, капля по капле нашёптывая истории о древних гробницах, ныне явленных на свет, и об артефактах, что нетронутыми покоились внутри на протяжении тысячелетий.
Клинки забытых империй, напитанные древней магией, вскоре оказывались в руках его воинов. Брелоки и редкие вещицы, содержавшие давно утерянные таинственные плетения, отыскали дорогу в его заботливые руки, в то время как более слабые талисманы он раздал в дар своим последователям.
А что за великие и ужасные заклинания прорезали себе пути по земле? Бури визжащего пламени, землетрясения, что пожирали воинов каменными пастями, зазубренные зеркала, что шипели о каждом из грехов человека… Арья сам столкнулся с ними, подняв окровавленные руки, его треснутый голос поднимался, дабы вознести хвалу Пантеону, а затем он поворачивал эти фрагменты злобной энергии на собственную пользу.
Они не могли быть связаны, по крайней мере, достаточно надёжно. Зато они могли быть освобождены.
Конечно, все эти деяния только добавляли ему уважения. Он и не заслуживал ничего меньшего. По мере того, как росла его власть, увеличивалось и его племя. Ни одна душа не служила его народу столь же хорошо, как сам Арья.
Почти три сотни лет прошло с момента его рождения. Насколько близок он был к тому, чего хотел? Как далеко он ещё от сего?
Апофеоз. Восхождение. Бессмертие. Он был близко. Не могло быть иначе.
Вот как его соплеменники говорили ему в лицо, вот как они хвастались им перед остальными племенами.
Но когда они шептались о нём вдали от ночного огня, между собой они чаще всего говорили о его неудаче.
Его единственном провале.
Арья подозревал, что ещё один подобный катаклизм он не переживёт. А если и нет, если всё же справится с развязанной магией, что ни в коем случае не гарантировано, племя, вероятно, заберёт его голову, веруя в то, что боги покинули его.
И… будут ли они неправы, делая это?
Может да. Может - нет.
В ночь его неудачи тайный ответный удар поразил его плоть огнём, похитив глаз, ухо и обжарив левую руку, превратив её в порченую тварь из ожоговых шрамов и ноющей кости. Хуже всего было уродование левой ноги, в результате чего он стал хром до конца своих дней.
День, который, если бы предзнаменования продолжали быть такими, каким были, был уже не столь далёк.
Так не должно было быть. Он всё сделал правильно в первый раз. Разве не так? Разве он не сделал всего, что требовали от него боги? Разве он не подготовил всё в совершенстве, согласно желаниям божественного?
Жертва.
Это была точка опоры, на которой уравновешивалась благосклонность богов. Это знали каждая знахарка-ведьма и колдунишка-дилетант, но понимание сего могло стать делом всей жизни. Какой смертный разум на самом деле может настроиться на понимание искажённой паутины божественных желаний? Каждое заклинание было прыжком веры. Каждый ритуал вёлся надеждой и убеждением, сплетёнными в запутанной молитве.
Слишком многие дикари полагали, что жертва была всего лишь вырезанием сердец из груди обречённых пленников и поднятием сего кровавого трофея к небесам. И где же в сём была жертва? Такие кровавые обряды были подношениями, а не жертвой, потому что ничего истинного не даровалось свободно. Колдун ничего не терял. Как тогда боги будут заботиться о таких духовно худых клятвах верности?
Арья долго и упорно размышлял об этом, пока его сочащиеся раны остывали до шрамов.
Завтра было время испытаний. Он снова мог ходить, пусть и неуверенно, и был готов отомстить за свою неудачу.
В прошлый раз жертва по какой-то причине оказалась недостойной. Череп его отца, одержимая реликвия, пропитанная жизненной энергией - он раздавил его в пыль ради реагента для заклинания. Его собственная жена, теперь старая карга, но всё ещё дорогая ему, умерла ради него, вскрытая ритуальным ножом, чтобы её кровь стала ещё одним ингредиентом для сплетаемого заклятия.
Трое его учеников, трое самых многообещающих ткачей наговоров его племени, каждый был схвачен воинами под командованием Арьи и обезглавлен топором королевы войны. И, как будто бы одного этого было недостаточно, он выбросил дюжину крайне полезных для его племени артефактов и талисманов, каждый из которых был ценой множества жизней выкраден из гробниц павших королевств. Всё ради этого единственного тайного плетения.
И этого оказалось недостаточно. Обратная реакция едва не прикончила его, и, мечась в лихорадочных снах на грани жизни и смерти, он слышал смех богов. Он боялся, что если ещё хоть раз услышит его, то он изгонит из его черепа любые остатки разума.
Арья призвал своего сына для последних приготовлений, и молодой человек пришёл в его палатку из шкур животных и присел перед костром. Арья смотрел, как он стряхивает пустынную пыль с сапог, чтобы не испачкать настеленные на полу меховые коврики. Да, у мальчишки были манеры.
Его сын, Нагарах, был скроен по его образу и подобию: худощавый, с крючковатым носом, в звериных мехах и амулетах из нефрита и кости. Он был говорящим-с-богами, как и его отец. Последним говорящим-с-богами племени. Будущим клана.
Арья прекрасно понимал тяжесть этого бремени, ибо всё, что он делал на протяжении минувших веков, он делал ради клана. Так он говорил себе, десятилетие за десятилетием, и так доказывал это бесчисленным множеством свершённых деяний.
- Клан будет жить или умрёт с тобой, Нагарах. Я прочёл эту Итину в кишках грифогончей, в потрохах которой не было ни единого признака порчи. Гадание было чистым, без единого шанса на ошибку. Услышь меня, когда я говорю это. Что бы ни случилось со мной, клан живёт или умирает вместе с тобой.
Больше Арья мог ничего не говорить. Его сын кивнул, ибо прочёл то же самое в своих собственных пророческих видениях.
- Я продолжу твоё учение.
- Да. Ты был хорошим учеником, сынок.
Арья вытащил свой жертвенный крис, после двух веков использования костяная ручка стала гладкой, лезвие тонкое, всегда острое, зазубренное, чтобы способствовать кровотечению. Он повернул его в руке, позволив отблескам костра играть на отполированной человеческой кости рукоятки.
- Почему ты плачешь, отец?
- Потому что остался один последний урок, - тихо прошептал Арья. - Урок значительности жертвы.

Наступил рассвет, и вместе с ним началась битва.
Для Арьи, стоявшего далеко от столкновения окровавленного железа и грома расколотых щитов, сражение было ничем иным, как отвлечением. Он стоял один на небольшом возвышении, лицом к лицу со своими соперниками, расположившимися на песчаных дюнах напротив него. Пятеро было против одного. Пятеро вооружённых перламутровыми клинками альвийских колдунов в броне из сформированного колдовством металла. Воздух мерцал вокруг них невозможными миражами: гнили и разваливались огромные парусные корабли, царства коралловых шпилей, которые не могли существовать.
Арья ничего не знал об их культуре. Впрочем, его это и не заботило. Битва бушевала, как и все битвы до неё. Колдуны же волновались только о собственном противостоянии.
Заклинания, которыми они дуэлировали, были бесконечными, каждое из них представляло собой изменчивый призрак, каждое сперва было выпущено пыткой миров Бога смерти, а теперь расковано, став неизмеримо более разрушительным. Арья привязал несколько таких - хотя, возможно «вместил» стало бы более подходящим термином - к его последним оставшимся артефактам, зная, что это, в лучшем случае, временные клетки. В зените битвы он разбил медные статуэтки, сдерживающие первичное колдовство, и по пустыне рассыпался клыкастый свет и взрывная спектральная ярость.
Его соперники, как и предвидел Арья, ответили тем же. Поле битвы оказалось заполнено какофоническими проявлениями их собственных бесконечных заклинаний. Минуты спустя обе армии уже сражались в разрозненных анклавах, битва растворилась в беспорядке. Колдовство выбивало целые пропасти в пустыне, высасывая песок из-под ног воинов. Люди и альвы загорались неугасимым пламенем. Из ниоткуда возникали клинки, кружась в танце по приказу далёких магов, высекая муки из тел оказавшихся рядом.
Он почувствовал, как альвийские маги вырвали из его рук контроль над его заклинаниями, согнув жестокие заклятья по собственному желанию, при этом изменив их. Призрачные челюсти огромной мантикоры превратились во что-то напоминающее акулью пасть, усеянную рядами похожих на ножи зубов, вместо серповидных клыков. Его пылающая форма вспыхнула красным, когда она разорвала воинов Арьи. Одно за другим, заклинание за заклинанием альвы заново переплетали высвобожденную магию, обращая её против человеческой орды. Божественные знамёна вспыхнули пламенем, когда сгорели их носители.
Даже одноглазый, одноухий, однорукий колдун мог бы сопротивляться и отразить усилия альвов. Боги наблюдали, они были с ним, и он чувствовал, как их внимание пробегало по его венам с каждым ударом сердца. Под их взглядом он станет сильнее, чем когда-либо. Он мог спасти свой клан и выиграть войну.
Жертва.
Апофеоз. Восхождение. Бессмертие.
Арья достал свой ритуальный нож и присоединил свою волю к воле своих противников. Заклинания, пожирающие его семью, вспыхнули с новой силой, огни стали жарче, лезвия сдирали плоть с костей с большей скоростью и силой. Он мог слышать плач его племени, приносимый ветром, мог слышать, как они взывают к нему, к его помощи, и никто из них не осознаёт, что каждый из их невежественных криков был молитвой.
Что-то раскрылось в его мозгу: звук, который не был звуком, ощущение, которое не было чувством. Присутствие. Смех? Это был смех? Он снова потерпел неудачу?
Нет, не смех. Нечто иное.
Говорящий-с-богами держал свой крис, всё ещё красный от высохшей крови его сына, и стоял один на краю битвы, наблюдая, как умирает его племя.
- Этого достаточно? - закричал он ветру. - ЭТОГО ДОСТАТОЧНО!?
Ему не пришлось долго ждать ответа.

Крис (керис, крисс) — национальный кинжал с характерной асимметричной формой клинка. Появился на острове Ява, распространён по всей Индонезии, на Филиппинах и в Малайзии. Этимология связана с древнеяванским словом нгерис (ngeris), что означает «колоть», «пронзать»
Top
Serpen
Отправлено: Янв 12 2020, 14:39
Quote Post


Активный пользователь
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Пользователь №: 124
Регистрация: 27-Июля 19
Статус: Offline

Репутация: 16




ECHOES OF ETERNITY

Словарик: Tyrezha - Тирежа
Leisa - Лейса
Malukhara - Малукхара
Lady of Shattered Mirrors - Леди расколотых зеркал
Ashen Goddess - Пепельная богиня
The-Cry-that-Carves-the-Night - Крик-что-разрезает-ночь

Dargolesh - Дарголеш
Ocean of Dust - Океан Праха
Besharaan Confederacy - Бешараанская конфедерация
Uruchii Reaches - Уручийский предел
saga-slaves - рабыня саг
Queenswar - Королева войны
Lord of Joy - Властелин удовольствий

ОТГОЛОСКИ ВЕЧНОСТИ


- Нет, - прошипела единственное слово Тирежа. Оно покидает её окровавленные губы как молитва, а не проклятие, которое она собиралась выплюнуть в ночной воздух. Вокруг неё горит лес, когда-то полная сияющей жизни роща, а теперь бушующий памятник её поражению.
Она смотрит на убийцу, смотрит в глаза, которые знает, в лицо, которое ей не знакомо.
Силы покидают её после этого единственного слабого шепотка. Она не может даже отвергнуть то, что видит. Откровение погубило её, высосав последние силы.
Её убийца смотрит на неё глазами, которые сверкают злобной благодарностью. Благодарностью за её смерть. Благодарностью за то, что она лежит сейчас здесь, что её кровь впитывается в землю, а тело сломано в позвоночнике и искривлено пронзившим её лезвием.
Тирежа видела этот взгляд в разбитых лихорадочных снах, в видениях слишком фрагментированных, чтобы можно было принять их за воспоминания. Те глаза, что она когда-то знала, теперь смотрели с лица, превратившегося в коричнево-красный кошмар.
Лес всё ещё горит. Пламя провала Тережи пляшет и корчится в устремлённом на неё пристальном взгляде чудовища. Умирающая воительница тянется к своему шлему. Трясущимися пальцами стаскивает его. Кровь льётся изо рта, исторгнутая усилием выпотрошенного тела. Впрочем, она справляется с этим - её бледная кожа становится янтарной в отблесках пожарища.
Окружённые огненным адом, убийца и убитая смотрят друг на друга и видят правду.
- Тирежа, - выдыхает демон.
- Лейса, - шепчет в ответ умирающая воительница.

В дарованной ей богом вечности Малукхара наблюдала, как возвышаются, а затем обращаются в ничто царства. Если верить золотой безволосой касте поэтов, что укрывались в её тени, она купается в слезах своих врагов и глотает кости их детей. Они рассказывают саги, в которых она срывает стены городов и пьёт кровь из черепов их царей.
Её имя - проклятие в сотнях культур и молитва в сотнях других. В городе-государстве Дарголеш ей поклоняются как Богине расколотых зеркал. Кочевые кланы океана Праха - это последнее эхо родословной великой Бешараанской конфедерации - знают её в своих мифах как Пепельную богиню. Для воинственных племён Уручийского предела, многие из которых теперь поднимают свои знамёна в рядах её армии, она - Крик-что-разрезает-ночь.
И что из этого истинно?
Она выше подобных забот. Отсеивать правду от поэтической лжи - это то, что она оставляет на откуп меньшим созданиям.
Среди её рода, когда они формируют слова с помощью своих физических форм, а не общаются посредством эмоций, поз и выражений, она - Малукхара. Это имя было нанесено на свитках её жрецов войны и артистов-идолопоклонников.
Целые империи умирали под её взглядом, поднятые высоко неуместной отвагой, только чтобы быть опустошёнными огнём и святыми клинками. Она наблюдала за тем, как эти королевства погружаются в пучины истории с той же вялой, ленивой радостью, с которой сейчас наблюдала за сгорающей рощей.
Безжизненная радость. Пустой восторг. Потому что этого никогда не бывает достаточно.
В каждой победе отыскивается достаточно горечи, чтобы омрачить её сладость. Каждое завоевание имеет свет свою плату. Каждый триумф над костями нового королевства, вместе с дарованными благословениями приносит очередные проклятья. Разрушенный город - это потеря душ, что должны были петь звёздам осанну её великолепию. Убитый чемпион - потерянный клинок, который не сможет подняться и убивать в её честь. Императрица, приведённая ко двору Малукхары - это душа, о которой она будет сожалеть, что не попробовала её во времена её расцвета.
За каждой славой… Сожаление. Недостаточно. Всегда недостаточно.
И где-то в глубине того разума, точнее того, во что превратился оный, будучи нечеловеческим на протяжении тысячелетий, в кипящей меланже её мыслей, она жаждет…
…в следующий раз, в следующий раз будет настоящая радость.
И это всё? И это всё, что знает Малукхара. Это то, что она видела. Это то, что она чувствует, когда вообще позволяет себе что-либо чувствовать.
Но Лейса не видела ничего из этого, не чувствовала ничего из этого, потому что Лейса мертва. Мертва, как империя, что её родила.

- Это невозможно.
Голос Малукхары, как и сама демоница представляет собой смесь кошачьей грации и собачьей дикости. Даже произнося эти слова, она знает, что это ложь. Она говорит их ради театральности, потому, что откровение требует реакции, потому что таков порядок вещей.
По правде говоря, она не знает, плакать ли от радости или вопить от гнева. Некогда её ярость разрывала небеса. Её печаль порождала реки. Или… эти воспоминания просто осколки нескладных виршей её рабыни саг, гуляющие в её разрушенном разуме?
Она не знает. Да и пока что ей всё равно.
То, что она видела, невозможно. И всё же - вот оно.
Из всех душ, что украл Бог бури. Из всех бесчисленных оттенков, что Зигмар смог собрать и вбить обратно в полужизнь.
- Тирежа, - вновь произносит она имя, с мурлыканьем, неверием, ворчанием, лаской.
Но у проколотой дочери Бога бури нет для неё ответных слов. Тирежа дышит рваными вздохами, каждый вдох, словно украденный. Каким-то образом Малукхара даже восхищается ею. Как воин, что отказывается умереть, как будто этот его выбор хоть что-то менял, так и Тирежа бросает вызов смерти, цепляясь за последние мгновения своей разрушенной жизни.
И почему?
Потому что Бог бури делает своих сыновей и дочерей такими сильными.
От этой мысли Марукхара улыбается. Выражение на лице - это всего лишь слабый изгиб толстой рубцовой ткани, оставшейся на месте губ, но этого достаточно, чтобы обнажить часть кладбища слоновой кости её зубов. Слюна, разъедающая и воняющая морской водой, стекает с её уродливой пасти.
Капли этой слюны шкворчат, падая на нагрудник Тирежи. Металл шипит. Чёрный дым клубится от того места, где слюна демона стекает по разбитой бронзе доспехов воительницы.
Даже сейчас Малукхара не чувствует истинной, неомрачённой радости. Даже с мечом, пронзающим тело её врага и погружённым в землю под ним. Даже когда выкованное в царстве нереальности железо её клинка пьёт кровь из разрубленного сердца поверженного врага.
Это не чистая радость, но впервые, впервые за долгие, долгие годы, она столь близка к ней. Её слёзы капают вместе с мерзкой слюной, чтобы смешаться на теле пронзённой воительницы.
Она произносит четыре слова. Три - приказ, тихий рык среди горящих деревьев, а последнее - сладострастное мурлыканье - имя.
- Спой для меня, Тирежа.
Умирающая дочь Бури отвечает, схватив лезвие окровавленными латными перчатками, оставляя красные пятна на чудовищном металле, в последней попытке вытащить демонический клинок из собственных кишок.
- Пой, - тягуче повторяет демоница, усмехаясь.
Она поворачивает клинок в пронзённом теле Тирежи. Расколотая зигмаритовая плита визжит, когда воительница корчится от боли, но она отказывается кричать. И, конечно, это тоже восхищает Малукхару. Однако это не изменит её судьбу.
Огромные крылья демоницы раскрываются с влажным треском сведенных судорогой сухожилий, а затем вздрагивают, словно огромные паруса из вонючего холста. Их движения раздувают жар огненного инферно над умирающей воительницей, вместе с мускусным запахом, одновременно сладким и грязным, с отдалённой примесью чего-то животного. Малукхара вдыхает свой собственный запах. Её собственные духи.
Она в последний раз упирается в свой клинок в животе павшего врага, погружая лезвие ещё глубже в землю под умирающей воительницей.
- Пой для меня, как ты делала это прежде, - демоница смеётся и плачет, демоническая смесь и того и другого, на самом деле не похожее ни на то, ни на другое.
- С твоим последним вздохом… Пой для меня, сестра.

Пальцы Тирежи скребут по лезвию, издавая слабый скрежет, когда, наконец, соскальзывают, лишившись сил. Теперь она смотрит вверх, потому что слишком обескровлена, чтобы повернуть голову. Глаза её сестры сияют слезами морской воды, и текущая из пасти монстра слюна превращается в сталактиты из тягучей кислоты.
Лейса - думает она, и в тот же самый момент, неразделимо: Малукхара.
Земля под волнистой тушей демоницы чернеет от прикосновения существа, почва рассыпается пеплом, разрушая раковины высушенных насекомых, присосавшихся к жизни. Деревья всё ещё горят от колдовского огня, давая жар, достаточно свирепый, чтобы обжечь зигмарит, но они уже падают, сдаваясь под тяжестью более мрачного разложения. Армии Малукхары едва ли нужно разрушать землю: одного присутствия их демонической королевы достаточно, чтобы разрушить реальность.
Спой для меня, сестра.
Некогда она делала это, прежде. В иную эпоху. В другой жизни. Младшая сестра поёт для старшей, принцесса поёт для королевы. Ещё одна радость в королевстве, где солнечный свет сиял на белоснежных башнях.
Затем пришли тени. Пришла Королева войны. Затем… Катятся грозовые облака, серые от спешки, чёрные от ярости. Они затемняют землю и заливают её дождём, слишком поздно, чтобы что-то сделать, слишком поздно. чтобы сделать что-либо, кроме как шипеть на умирающих деревьях и скапливаться в лужицы в открытых глазах Тирежи.
Лейса… Малукхара…
Затем наступает тьма.

А после приходит свет. Малукхара вырывает клинок из тела. Труп дёргается от движения, расплёскивая по щекам воду из мёртвых глаз, и демоница скалится от жалкого символизма мгновения. Если бы кто-то из её рабов саг стал бы свидетелем этого, то наверняка превратил бы событие в очередную проповедническую гармонию из предзнаменований и чудес.
Рывком вырвав меч из тела, она по-кошачьи вылизывает лезвие своего оружия, вкушая кровь Тирежи, оставшуюся на нечестивом металле, глотая осколки жизни, закончившейся эпоху назад.
Лейса. Город шпилей. Ликование народных толп.
Тирежа. Улыбающийся ребёнок. Поющая сестра.
Война за трон. Кинжалы в ночи. Деяния, которые нельзя сделать несделанными.
Наверху гремит гром, предупреждая мир внизу. Демонесса перестаёт облизывать лезвие. Она опускает меч. Она знает, что будет. После битвы всегда можно претендовать на падаль.
Ярость Бога шторма разносится по всему владению - хор молний и грома, стихийная тема лжебога - и там, где несколько мгновений тому лежали убитые дочери и сыновья Зигмара, не осталось ничего, кроме обугленной земли.
Так же, как когда-то её вознёс Властелин удовольствий, так теперь Бог шторма втянул душу сестры в свой небесный литейный завод, для очередной безрассудной попытки выковать жизнь. Как долго Тирежа была одной из рабов Зигмара? Быть может, сами того не зная, сёстры уже встречались в минувшие годы, после того, Бог шторма распахнул нараспашку врата Азира?
Нет.
Она чувствует, она знает, ответ - нет.
Сегодня был второй раз.
Тирежа умерла в тени своей сестры. Первый был в годы, когда они ещё не начали считать время эрами, когда сестра убила сестру за право править царством, название которого сейчас не вспомнит ни одна живая душа.
И второй…
Малукхара обнаруживает, что снова плачет. Близко, так близко к воспоминанию о восторге. Вечно она будет дорожить памятью об этом воссоединении.
И она молится богу, которому не принадлежит. С каждым воображаемым ударом своего злобного сердца она умоляет далёкого Бога-короля в его далёком небесном граде вновь перековать Тирежу. И затем снова. И снова.
Даже воспоминание о восторге, даже отголосок экстаза - это удовольствие, которое нужно преследовать.
И не было на её языке крови, слаще крови её сестры. Никогда.

К О Н Е Ц

Top
0 Пользователей читают эту тему (0 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
0 Пользователей:

Topic Options Reply to this topicStart new topicStart Poll


 


Мобильная версия